Хайдеггер, Борхес и язык философии

[catpad]

Начитавшись "Ежа", я вдохновился на два дела: просмотр фильмов японского режиссёра Озу и попытку понять феноменологию. Первое прошло довольно успешно: Озу - это неторопливое, немногословное, медленно движущееся кино из старой японской жизни (50-х годов), в котором почти ничего не происходит, а все переживания запрятаны так глубого, что почти не видны. Однако, они там несомненно есть, в чём, собственно, и состоит ценность фильмов Озу.

С феноменологией всё гораздо сложней. Открыв в магазине "Being and Time" Хайдеггера и полистав её в течение нескольких минут, я понял, как страшно далёк Хайдеггер от народа. Поэтому я решил пойти по более простому пути и начал чтение с популярной книжки "How to read Heidegger". На первых же её страницах, я обнаружил интереснейшую мысль.

Автор сообщает нам, что понимать Хайдеггера так сложно из-за того, что он "мучал немецкий язык" в попытках передать словами мысли, для передачи которых язык не приспособлен. То же самое делают поэты: они пытаются передать ординарными словами экстраординарные мысли и чувства, и для этого им приходится подстраивать (и иногда перестраивать) язык в соответствии с их надобностями. Хайдеггер точно так же хотел передать необыкновенные мысли с помощью обыденного языка, для чего ему пришлось изобретать новые слова, такие как, например, "Дазайн". Википедия говорит нам о том, что Дазайн иногда переводится по-русски как "сиюбытность", что точно так же плохо отражает его смысл, как и само слово "Дазайн".

Это замечание в свою очередь наводит на мысль, что вся философия в конечном итоге обречена на провал, потому что каждый из философов пытается задать и ответить на вопросы, которые в принципе не могут быть переданы на человеческом языке, предназначенном для человеческих нужд (у философии же, как понятно, нужды сверхчеловеческие). Как сказал Виттгенштейн, "границы моего языка это границы моего мира". Философы же хотят заглянуть за границы нашего мира, пользуясь при этом языком нашего мира - задача, очевидно, невыполнимая.

Вопрос заключается в том, каким должен быть язык, способный выполнять задачи философии.
Как мне кажется, наиболее близко к идее языка философии (не путать с "философским языком", что совершенно не одно и то же!) подошёл Борхес. Чтобы совсем уж не обобщать, скажем, что он подошёл близко не к языку философии, а к языку феноменологии. Во многих своих рассказах и особенно в стихах Борхес пытался найти обозначения или просто перечислял многосторонние и многогранные явления, состоящие из нескольких объектов и ощущений, так, как если бы эти явления были "атомарными", то есть воспринимались бы как единое целое. Дальше всего он пошёл в рассказе "Тлён, Укбар, Orbis tertius", где он действительно говорит о таком вымышленном языке, в котором слова создаются по необходимости, по мере возникновения каких-либо явлений:

"В литературе данного полушария (как в реальности Мейнонга) царят предметы идеальные, возникающие и исчезающие в единый миг по требованию поэтического замысла. Иногда их определяет только одновременность. Есть предметы, состоящие из двух качеств -- видимого и слышимого: цвет восхода и отдаленный крик птицы. Есть состоящие из многих: солнце и вода против груди пловца; смутное розовое свечение за закрытыми веками, ощущения человека, отдающегося течению реки или объятиям сна. Эти объекты второй степени могут сочетаться с другими; с помощью некоторых аббревиатур весь процесс практически может быть бесконечен. Существуют знаменитые поэмы из одного огромнейшего слова. В этом слове интегрирован созданный автором 'поэтический объект'."

В рассказе "Пьер Менар, автор Дон-Кихота" Борхес упоминает вымышленную монографию "о возможности создания поэтического словаря понятий, которые были бы не синонимами или перифразами слов, образующих обычный язык, 'но идеальными объектами, созданными по взаимному согласию и предназначенными для сугубо поэтических нужд'".

Если кто-то помнит, то в Битве Титанов титаны как раз таки и занимались созданием "языка Борхеса". Интересные попытки можно увидеть здесь (язык кусудам) и здесь (язык тарелки).

В стихах он тоже всё время возвращается к этой же теме. Вот несколько "цельных поэтических объектов" из стихотворения "Вещи":

* Упавший том, заставленный другими
И день и ночь беззвучно и неспешно
Пылящийся в глубинах стеллажей.

* Сидонский якорь в ласковой и черной
Пучине у британских берегов.

* Нечаянная правильная роза,
На миг один блеснувшая в пыли
Стекляшек детского калейдоскопа.

* Палитра Тернера, когда погасят
В бескрайней галерее освещенье
И только тишь под сводом темноты.

* Все то, чего не может быть. Двурогий
Единорог. Тот, кто един в трех лицах.
Квадратный круг. Застывшее мгновенье,
Которое Зенонова стрела
Летит до цели, не сдвигаясь с места.

Борхес и сам придумал по крайней мере одно слово своего языка - Алеф. Обратим внимание на то, что, приступая к описанию Алефа, Борхес как раз сетует на неспособность нашего языка передать его:

"И тут я увидел Алеф.
Теперь я подхожу к непересказуемому моменту моего повествования и признаюсь в своем писательском бессилии. Всякий язык представляет» собою алфавит символов, употребление которых предполагает некое общее с собеседником прошлое. Но как описать другим Алеф, чья беспредельность непостижима и для моего робкого разума? [...] Кроме того, неразрешима главная проблема: перечисление, пусть неполное, бесконечного множества. В грандиозный этот миг я увидел миллионы явлений – радующих глаз и ужасающих, – ни одно из них не удивило меня так, как тот факт, что все они происходили в одном месте, не накладываясь одно на другое и не будучи прозрачными. То, что видели мои глаза, совершалось одновременно, но в моем описании предстанет в последовательности – таков закон языка."

Почему я говорю, что "язык Борхеса" - это язык феноменологии ? Во-первых, если посмотреть на одно из определений Дазайна ("существо, вовлечённое в мир") или посмотреть на определение другого феноменологического понятия - интенциональности ("свойство человеческого сознания быть направленным на некоторый объект"), то станет понятно: слова "языка Борхеса", если бы он существовал, как раз и были бы феноменологическими структурами. Язык, состоящий из "цельно-поэтических объектов", то есть язык, каждое слово в котором было бы не просто констатацией факта (как, например, "картина Тернера"), а описанием явления в бесконечном разнообразии контекстов, в которых это явление может существовать - такой язык был бы способен описывать объекты, "вовлечённые в мир" и неразрывно связанные с субъектами их наблюдающими и описывающими, а также испытывающими эмоции по отношению к наблюдаемым объектам, то есть "направленными" на них. В таком языке "картина Тернера" превращается в "картину Тернера в темноте бескрайней галереи", в "картину Тернера при свете восходящего солнца в маленькой квартирке под крышей", в "картину Тернера, пыляющуюся в глубинах стеллажей в запасниках музея" и так далее до бесконечности. То есть, если мы хотим понять, что такое "картина Тернера" не как абстрактное понятие, а как явление мира, нам нужно применить к нему принцип дополнительности и рассматривать во всех возможных ситуациях, со всех возможных точек зрения всех возможных наблюдателей одновременно (можно даже сказать, применить к этой картине своеобразный "принцип Алеф").

Всё это я говорю к тому, что на примере "борхесовского феноменологического языка" видно, каким образом различные области философии могли бы найти для себя языки более высокого уровня, которые гораздо более адекватно передавали бы мысли, не предназначенные для передачи на обычном человеческом языке.

Comments

[zverok-kha.livejournal.com]

Я как-то на все эти вещи несколько по-другому смотрю — скажем так, мета-язык мне кажется невозможным для «искуственного порождения», в то время как сама культура и является таким мета-языком (грубо говоря, когда я чем-то всерьёз занимаюсь и в ипостаси «паэта», и в ипостаси «техно-философа» я отстаиваю своё право выражать именно то, и именно так тем, что «основная наша задача — создавать и расширять пространство общих культурных символов; остальное побочно»). То есть наш 12-й тур — это, конечно, было прикольно. Но это было именно что «прикольно», отвлечённые игры разума. Грубо говоря, мне кажется, что в своих плохо написанных и уснащённых сомнительной лексикой стишках я создаю намного более реальный и полезный поэтический язык, чем в любом «специальном» полёте мысли.

Мне кажется, гуманитарные мыслители потому и гуманитарные, что их цель — не создать собственную символьную систему (как оно вообще говоря и произошло в 20-м веке — философы школы X не имеют общего языка с философами школы Y, а тем паче с социологами школы Z, и никто из них без специальной подготовки не может быть понят «просто читателем»), а быть умными «пастырями» и «модераторами» общекультурных символьных систем. Т.е. философ — коллега писателю, а не математику.

Это та же история, как с Кихадой в твоём интервью — начала с того, чтобы создать «язык для эффективного мышления», а через 30 лет оказалось, что он по-прежнему на нём не то что мыслить, а чашку чая не задумываясь попросить не может — и всё как-то было свёрнуто в «ну, это такой эксперимент, доказательство неких теорий и т.п.»

ЗЫ: Во время 3-его тура я предлагал правила «Игры в бисер», исходя из похожих соображений.

[catpad.livejournal.com]

Ну, ты же не предполагаешь, что я это написал в качестве серьёзной программы действий :)
Естественно, это всё не более чем фантастические преположения (как, впрочем, и у Борхеса), но единственная мысль, в которой я убеждён - это то, что философия - дисциплина провальная, потому что она не имеет средств адекватно выразить себя (и не будет их иметь никогда).

Насчёт "стишков" - совершенно верно. У поэзии гораздо больше шансов донести философскую (и вообще любую) мысль, чем у того же Хайдеггера, потому что поэт не стесняется создавать свой уникальный язык, а у философа это всё с тысячью оговорок.

[zverok-kha.livejournal.com]

Я понимаю, что ты это всё не всерьёз :) Скажем так, я использовал повод (и этот пост, и интервью про Ыфкуил), чтобы чётче сформулировать некоторые свои неясные представления об окружающем мире ;)

[catpad.livejournal.com]

О!
Я тоже.