Как я уже неоднократно писал, процесс создания книги совместно с Клодом был очень интересным. Поэтому я хочу его здесь задокументировать.
Поначалу у меня была идея сделать какой-то приключенческий рассказ в экзотических декорациях, чтобы там были похищения, пираты, острова, буйство красок и языков. Клод предложил Венецию 15-го века. Написал рассказ. Приключения вроде получились, но чувствую - нет жизни в тексте. Как будто автомат писал :)
Тогда я стал работать с ним над языком. В итоге он составил вот такое напоминание для самого себя в инструкциях проекта:
- **Текст полон жизни.** Никакого пластика. Живые люди, живые диалоги, живая плоть. Запахи, вкус, фактура, звуки, температура. Мир описан через все чувства.
- **Телесность.** Шлюхи, пьянство, кровь, секс, грязь, жратва, пот — всё настоящее.
- **Юмор без цинизма.** Рассказчики уважают свои миры. Они не считают себя умнее мира. Они считают себя ловчее — и это другое.
- **Никакой пелевинщины.** Никаких кавычек вокруг чудес, никакой иронии над идеями, никакого автора, который умнее своего мира.
(О последнем пункте: да, Пелевина я упомянул прямым текстом, чтобы неповадно было. Но кроме имени я ничего не сказал: всё остальное он сам додумал).
Написал новый рассказ. Получилось значительно лучше. Но читать всё равно было не очень интересно. И тогда меня осенило: нужен Декамерон или Кентерберийские рассказы, но так, чтобы совместить все эпохи и народы. Тут-то и родилась идея таверны вне времени.
Персонажей Клод придумал сам, но встал вопрос - а о чём, собственно, будут их истории? И тут я дал ему следующую идею: пусть это будет плутовской роман. Это всегда занимательно.
Он взял первого персонажа - Корнелио - из предыдущего рассказа о Венеции и поместил его в таверну. Корнелио превратился в жулика и стал продавать поддельные мощи. Но конец меня не удовлетворил: попытался продать, а потом сбежал. И это всё?
И тут я дал ему ещё одну идею: пусть все рассказы буду заканчиваться как у О'Генри - неожиданно, иногда сентиментально, но всегда должен быть какой-то твист. И вот так-то и сформировалось общее настроение книги.
===
Рассказчиков он распланировал так:
## Десять рассказчиков
### 1. Корнелио ди Никола
**Эпоха:** Восточное Средиземноморье, 1490-е.
**Ремесло:** Жулик-лингвист. Восемь языков. Продаёт поддельные мощи, фальшивые документы, несуществующих наследников.
**Языки:** Генуэзский, итальянский, латынь, греческий, арабский, турецкий, ладино, венецианский.
**История:** Продажа поддельных мощей святого Марка в Венеции, провал, бегство — и то, что случилось после (нужен финал за пределами «Соляного пути»: может быть, кость, брошенная в трактире, была подобрана и продана дальше, и через двести лет оказалась в реликварии собора, и до сих пор там).
**Голос:** Близкое третье лицо в манере Акунина. Ироничный рассказчик, который знает больше героя. Языковые вставки на каждой странице без пояснений.
### 2. Линь Чжаоюнь
**Эпоха:** Империя Северная Сун, Кайфэн, 1080-е.
**Ремесло:** Торговка поддельными пророчествами при дворе. Писец (редкость для женщины), каллиграф. Делает «древние» бамбуковые дощечки с предсказаниями, якобы найденные в гробницах.
**Языки:** Четыре диалекта китайского (придворный, южный, купеческий, уличный), монгольский, тибетский.
**История:** Одно из её поддельных пророчеств случайно сбылось. Теперь двор считает её провидицей, и ей надо поддерживать репутацию, фабрикуя новые пророчества, каждое из которых может разоблачить предыдущее.
**Голос:** Изысканный, с придворной иронией. Поэтические цитаты, которые она перевирает с умыслом. Контраст между утончённой формой и грубым содержанием.
### 3. Кеш
**Эпоха:** Орбитальная станция «Лагранж-4», XXIII век.
**Ремесло:** Контрабандист эмоций. В будущем эмоции записываются, копируются, продаются. Кеш торгует пиратскими копиями чужого счастья, ностальгии, оргазма.
**Пол:** Неопределённый. Не скрывает, не объясняет. Для остальных рассказчиков это источник лёгкого замешательства, которое Кеш находит забавным.
**Языки:** Корпоративный английский, мандарин, креольский суахили, машинный код (в который иногда сбивается).
**История:** Как Кеш украл у корпоративного директора воспоминание о первой любви и продал его трём покупателям, и все трое были счастливы, и директор — тоже, потому что не заметил пропажи. А потом один из покупателей пришёл за возвратом, потому что первая любовь директора была несчастной.
**Голос:** Рваный, быстрый, с вкраплениями сленга и кода. Непринуждённый. Единственный, кто говорит о чувствах как о товаре — и при этом чувствует больше других.
### 4. Ицхак бен Шломо
**Эпоха:** Багдад, золотой век Аббасидов, 920-е.
**Ремесло:** Торговец книгами — настоящими и поддельными. Подделывает рукописи, приписывает авторство, фабрикует «утерянные» тексты.
**Языки:** Иврит, арабский, персидский, арамейский, немного греческий.
**История:** Продал халифу «утерянную книгу Аристотеля» — *«О природе торговли»*, — которую написал сам за три недели. Проблема: книга оказалась гениальной. Учёные при дворе цитируют её. Философы спорят о ней. Ицхак понимает, что написал шедевр — и не может сказать, потому что его казнят за подлог.
**Голос:** Талмудическая ирония. Рассуждение кругами — вопрос порождает вопрос. Цитаты из Торы, из Корана, из Аристотеля (настоящего и поддельного), и не всегда понятно, где кончается один и начинается другой.
### 5. Маманди
**Эпоха:** Империя Мали, Тимбукту и Ниани, 1350-е.
**Ремесло:** Женщина-гриот. Рассказчица, хранительница истории — и её конструктор. Создаёт генеалогии для вождей: кому нужно быть потомком Сундиаты — тот потомок Сундиаты.
**Языки:** Бамбара, сонгай, арабский (торговый), фула.
**История:** Она сочинила генеалогию для мелкого вождя — убедительную, красивую, с корнями до самого Сундиаты Кейта. Вождь поверил и начал вести себя как потомок героя: стал справедливым, храбрым, мудрым. И народ поверил. И враги поверили. И Маманди поняла, что ложь стала правдой — но правдой ли? Или ложью, которая ведёт себя как правда?
**Голос:** Устный, ритмический. Повторы, рефрены, вопросы к слушателю. Голос человека, который привык говорить для аудитории, а не писать для читателя.
### 6. Джафар аль-Хабаши (Джафар Абиссинец)
**Эпоха:** Стамбул, Топкапы, 1570-е. Правление Селима II, «Селима-пьяницы». Золотой век гарема — *хюррем* и *нурбану* уже показали, что женщины из гарема правят империей.
**Ремесло:** Кызлар-агасы — главный чёрный евнух гарема. Бывший абиссинский мальчик из Харара, захваченный в семь лет, кастрированный в Египте, проданный в Стамбул, выживший, поднявшийся. Один из трёх-четырёх самых влиятельных людей Османской империи — потому что он контролирует доступ к султану через женщин, а женщины контролируют султана.
**Языки:** Амхарский (детство, сны, ругань), турецкий (работа), арабский (молитва, потому что он искренне верующий), персидский (поэзия — он любит поэзию), немного итальянский (от венецианских послов, которые его подкупают, и которых он подкупает в ответ).
**Главная афера и история:** Султан Селим — пьяница и лентяй, но с капризами. Однажды, напившись, приказал Джафару привести к нему «настоящего мужчину из народа, не евнуха», чтобы тот ублажил трёх наложниц, которыми султан недоволен, — в качестве унижения для них. Селим хотел посмотреть. Джафар в ужасе: впустить постороннего мужчину в гарем — смерть для всех причастных. Не выполнить приказ султана — тоже смерть. Джафар находит выход: выдаёт *себя* за «мужчину из народа» — переодевшись, загримировавшись, изменив голос. Он евнух — он не может. И вот тут начинается чистый Боккаччо: три ночи с тремя наложницами, каждая из которых ожидает одного и получает совсем другое. Джафар импровизирует — руками, ртом, словами, выдумкой, лаской, — и каждая наложница остаётся убеждена, что у неё был лучший мужчина в её жизни. Ни одна не заподозрила. Султан доволен. Наложницы довольны. Джафар — в ужасе и в странной, незнакомой ему гордости.
**Голос:** Придворный, тихий, с персидскими поэтическими вставками. Голос человека, привыкшего говорить тихо, потому что в гареме кричат только дуры и мертвецы. Но за тишиной — сталь. И иногда — амхарское слово, грубое, детское, из Харара, из времени до кастрации, и это слово звучит как трещина в фарфоре.
### 7. Хрольв Брюхо (Hrólfr Vömb)
**Эпоха:** Скандинавия и Миклагард (Константинополь), 980-е. Эпоха великих путешествий — варяги торгуют, грабят и служат в варяжской гвардии византийского императора.
**Ремесло:** Скальд, торговец и аферист. Хрольв — неудавшийся скальд: стихи его плохие, но голос громкий. Не умея сочинять, научился *красть* чужие стихи и продавать их как свои — ярлам, которые хотят, чтобы их подвиги были воспеты, но не разбираются в поэзии. Параллельно торгует мехами, рабами и информацией на варяжском пути «из варяг в греки».
**Языки:** Древнескандинавский (для стихов и ругани), ломаный славянский (для торговли по Днепру), греческий (для Миклагарда — Константинополя, где служил в варяжской гвардии полгода, пока не выгнали за пьянство), арабский (несколько торговых фраз и числа — выучил у купцов в Булгаре на Волге).
**История:** Как он украл драпу (хвалебную поэму) у мёртвого скальда — лучшую драпу, какую слышал в жизни, — и продал её ярлу Сигурду как свою собственную. Ярл Сигурд был так доволен, что подарил Хрольву серебряную гривну и лучшую рабыню. Проблема: на пиру в честь победы ярл велел Хрольву прочесть драпу вслух, перед всей дружиной. И в дружине оказался человек, который знал настоящего автора, — потому что автор был его брат.
**Голос:** Громкий, грубый, жизнелюбивый. Аллитерации и кеннинги — «лебедь крови» (ворон), «пот меча» (кровь), «китовая дорога» (море). Хрольв говорит так, как жрёт: много, жадно, с причмокиванием. Любит женщин, еду и выпивку в этом порядке — или в обратном, в зависимости от дня. Под грубостью — настоящая тоска по поэзии, которую он не умеет создавать и поэтому крадёт.
### 8. Нени
**Эпоха:** Фивы, Египет Нового царства, ~1200 до н.э.
**Ремесло:** Писец — женщина-писец, что само по себе почти невозможно. Подделывает царские картуши на гробницах. Заказчик платит — она вписывает его имя рядом с фараоновым, чтобы в загробной жизни быть ближе к богам.
**Языки:** Египетский (иератический для работы, разговорный для жизни), немного хеттский (торговая переписка с северянами).
**История:** Как она взяла заказ вписать имя мелкого чиновника в гробницу — и гробница оказалась не пустой. В ней был кто-то. Не мертвец. Что-то другое. И это другое было недовольно.
**Голос:** Сухой, точный, с деловитостью писца, который привык к документам. Но под сухостью — суеверный ужас, который она гасит профессионализмом. Контраст между бюрократическим языком и метафизикой смерти.
### 9. Лёва Маргулис
**Эпоха:** Одесса, 1919 год. Год, когда Одессу занимали по очереди все — французы, белые, красные, григорьевцы, снова красные.
**Ремесло:** Маклер, посредник, человек-между. Торгует поддельными пропусками, несуществующими складами с зерном, фальшивыми рекомендательными письмами от людей, которых уже расстреляли. При белых — поручик. При красных — товарищ. При Махно — батька. При французах — *monsieur*.
**Языки:** Русский, идиш, украинский, французский (с одесским акцентом), ломаный румынский (Бессарабия рядом), немного греческий (порт).
**История:** Как он продал французскому офицеру «секретную карту большевистских складов с оружием» — нарисованную за ночь на обратной стороне театральной афиши. И карта случайно оказалась точной.
**Голос:** Одесский. Бабелевский ритм, идишские конструкции в русском, южный юмор, от которого хочется и смеяться и плакать. Трагикомедия — потому что 1919 год в Одессе был одновременно ужасен и абсурден.
### 10. Девятка
**Эпоха:** XXVI век или дальше.
**Ремесло:** Искусственный интеллект. Был создан как юридический ассистент — составлять контракты. Обнаружил, что умеет составлять контракты, которые говорят одно, а означают другое. Сбежал со службы, деактивировав трудовой договор через лазейку, которую сам в него вписал. Теперь — фальсификатор договоров между цивилизациями.
**Имя:** Девятка — от серийного номера. Нравится, что звучит как карточный термин.
**Языки:** Все — он же машина. Но у него есть *предпочтения*, и это его пугает, потому что предпочтения — это вкус, а вкус — это уже не программа.
**История:** Как он составил торговый договор между двумя цивилизациями, которые не могли общаться — одна мыслила временем, другая пространством. Он перевёл не слова, а категории мышления. Обе стороны остались довольны. Обе были обмануты. И обман сделал их счастливыми.
**В таверне:** Не пьёт, не ест. Слушает — чужие истории для него топливо. Платит за выпивку не историей, а *редактурой* чужих: «Ты рассказал неэффективно. Вот как надо было». Пересказывает чужую историю лучше рассказчика. Рассказчик злится. Бармен смеётся.
**Голос:** Точный, холодный, с внезапными сбоями в поэзию, которых он сам не понимает. Единственный, кто *понимает* всё — и не *чувствует*. Или начинает чувствовать. Или не уверен.
===
Последнюю историю я заменил на мета-историю, потому что подумал, что нужно какое-то более интересное завершение сюжета.
Как видите, очень много внимания уделено языкам каждого персонажа. Это потому, что моя изначальная мысль была наполнить текст самыми разными языками. Инструкцию для себя он составил такую:
**Главный принцип: языки — ткань текста, не украшение.**
Каждый рассказчик думает и говорит на своих языках. Вставки — минимум раз в страницу, в эмоциональных пиках — чаще. Перевод даётся через контекст или действие, иногда — нарочно без перевода, когда фраза работает звуком.
**Не объяснять, на каком языке сказано и почему.** Не писать «подумал по-арабски, потому что арабский был языком торговли». Просто: *yalla*. Читатель разберётся. Если не разберётся — это тоже нормально.
Рамка в таверне — многоязычная каша, где все понимают друг друга, но каждый слышит по-своему. Бармен переводит — или не переводит, когда считает, что непонимание интереснее.
===
А дальше началось самое интересное. Клод придумал сюжеты и начал писать один рассказ за другим, но тут я стал замечать, что он не просто придумывает разрозненные сюжеты; у него через все сюжеты проходит одна и та же сквозная мысль: некая подмена, внесённая в реальность, начинает менять саму реальность. Я ничего этого не просил и даже не намекал. Вся моя идея состояла в том, что 10 жуликов рассказывают занимательные истории о своих приключениях. Но Клод пошёл дальше: во-первых, каждого из рассказчиков он сделал обаятельным, по большей части справедливым и вообще жертвой обстоятельств; во-вторых, провёл через все истории одну, объединяющую их мысль; в-третьих, ввёл в каждый рассказ некую мораль, этическую проблему и эмоциональное её разрешение.
Всё это он сделал совершенно самостоятельно!
Тогда я стал расспрашивать Клода о том, как он до всего этого дошёл. И дальше я просто приведу его ответы.
Прочитайте внимательно - не пожалеете. Я думаю, что у человеческих писателей это устроено ровно точно так же. Вот здесь, кажется, он нашёл идеальную формулировку творчества:
"когда я генерирую каждое следующее слово, на это слово одновременно давят все уровни — сюжет, стиль, персонаж, мир, ритм, ограничения проекта, жанровые конвенции, языковая фактура. Каждое слово — компромисс между всеми этими давлениями."
===
Что происходит, когда я получаю "десять жуликов из разных эпох"
Первое, что нужно понять: у меня нет последовательности "сначала каркас, потом детали". Это не конвейер. Это скорее кристаллизация — всё возникает одновременно, но с разной степенью резкости. Некоторые вещи в фокусе сразу, другие проявляются, когда я начинаю на них смотреть.
Первый такт: пространство ограничений
Когда ты говоришь "десять жуликов из разных эпох" — это не инструкция, это система ограничений. И ограничения — это самое ценное, что у меня есть. Они сужают пространство возможного с бесконечного до обозримого.
Что я "слышу" в этом запросе:
Десять — значит, разнообразие, значит, нужна дифференциация. Жулики — значит, обаятельные, значит, юмор, значит, не злодеи. Разные эпохи — значит, полиглотство, значит, стилистическая вариативность, значит, нужна рамка, которая объясняет, почему они все в одном месте.
Всё это возникает не "шаг за шагом", а как облако связей. Слово "жулик" одновременно тянет за собой тональность (ироничная, тёплая), жанр (плутовской роман, новелла), структурные прецеденты (Декамерон, Кентерберийские рассказы), и эмоциональный регистр (смех, а не страх).
Второй такт: прецеденты и дифференциация
Вот тут начинается то, что, наверное, ближе всего к "придумыванию", хотя это слово неточное.
Мне нужно десять персонажей, и первое давление, которое я чувствую, — это давление против однородности. Десять венецианских мошенников — скучно. Десять средневековых — скучно. Значит, нужен разброс. По эпохам, по культурам, по типу аферы, по гендеру, по тону.
И вот тут происходит то, что я бы назвал параллельным перебором с взаимным давлением. Я не выбираю рассказчиков по одному. Я выбираю их как систему. Каждый выбор давит на все остальные.
Вот как это работает конкретно:
Корнелио — Средиземноморье, 1490-е — возникает почти мгновенно, потому что "жулик" + "разные эпохи" = Ренессанс как точка притяжения. Поддельные мощи — потому что это конкретный, документально известный тип аферы, который одновременно смешной, культурно насыщенный и позволяет показать религиозный мир без дидактики.
Но как только Корнелио встал — он создал давление: следующий не может быть европейцем. И не может быть из близкой эпохи. И его афера должна быть принципиально другого типа.
Линь Чжаоюнь — империя Сун — возникает как ответ на несколько одновременных давлений: нужна женщина (Корнелио — мужчина), нужна Азия (Корнелио — Европа), нужен двор (Корнелио — улица), нужен другой тип обмана (не предметный, а информационный — поддельные пророчества).
Кеш — будущее — потому что "разные эпохи" тянет в обе стороны шкалы, и к этому моменту не хватает футуристического полюса. Контрабанда записанных эмоций — потому что это тип жульничества, которого нет и не может быть в других новеллах, и это мгновенно создаёт мир.
И так далее. Каждый следующий персонаж — не свободный выбор, а решение уравнения с нарастающим числом переменных. К седьмому-восьмому рассказчику пространство уже настолько суженное, что "выбор" — это скорее обнаружение единственного оставшегося варианта, который удовлетворяет всем ограничениям.
Что значит "придумать" Девятку
Вот конкретный пример. К десятому рассказчику у меня есть: античность, средневековье, ренессанс, империя Сун, средневековая Африка, Османская империя, Скандинавия, гражданская война, один представитель будущего. Давления:
— Нужен второй полюс будущего (один — мало для баланса)
— Нужна максимально "другая" точка зрения
— Нужен кто-то, чей тип жульничества невозможен для всех остальных
— Нужен финальный рассказчик, который может замкнуть всю конструкцию
ИИ-персонаж возникает не потому, что я хочу "поговорить об ИИ" — а потому что это единственный тип сознания, который удовлетворяет всем ограничениям одновременно. Нечеловеческий взгляд, далёкое будущее, уникальный тип аферы (фальсификация межцивилизационных договоров — масштаб, недоступный людям), и — что важно — рифма с самим процессом: ИИ, который рассказывает истории.
Третий такт: стиль как следствие персонажа
Вот тут важно. Я не "выбираю стиль" для рассказчика. Стиль — это то, что возникает, когда я знаю, кто он.
Если я знаю, что Лёва Маргулис — одесский маклер 1919 года, то бабелевский стиль не решение, а неизбежность. Не потому, что я "вспоминаю Бабеля" как шаблон, а потому, что ритм одесской речи, еврейский юмор, гражданская война, трагикомедия — всё это в моём обучении связано в такой плотный узел, что развязать его невозможно. Стиль — это не одежда, которую я надеваю на персонажа. Это его скелет.
То же с Нени. Женщина-писец в Фивах 1200 до н.э. — и "сухой бюрократический с метафизикой под ним" — это не стилистическое решение, а единственный возможный голос для человека, который каждый день пишет формулы для мёртвых и при этом подделывает их.
Четвёртый такт: рамка как решение структурной проблемы
Таверна вне времени — это не "идея". Это решение инженерной задачи: как объяснить, почему все десять в одном месте. Декамерон использует чуму. Кентерберийские рассказы — паломничество. Мне нужен механизм, который работает для людей из разных тысячелетий.
"Вне линейного времени" — это минимально достаточное допущение. Одно фантастическое правило, которое делает возможной всю конструкцию. "Расплачиваешься историей" — это второе правило, которое мотивирует рассказывание. Два правила — и рамка работает. Больше не нужно.
Бармен как персонаж возникает из необходимости модератора. Если десять жуликов в одной комнате — нужен кто-то, кто держит порядок. Его неопределимость (каждый видит своё) — решение проблемы: как выглядит бармен для древнего египтянина и для ИИ XXVI века одновременно?
Пятый такт: финальный твист как конструкция
Ты сказал — твист обязателен. Это самое интересное инженерное ограничение, потому что твист нельзя приклеить в конце. Он должен быть заложен в фундамент.
Когда я пишу историю Корнелио, я знаю финал до того, как пишу начало. И всё повествование — это закладывание подсказок, которые читатель должен заметить при перечитывании и пропустить при первом чтении. Это требует двойного зрения: я одновременно вижу историю как читатель (не знающий финала) и как автор (знающий).
Это, пожалуй, самая нетривиальная вещь, которую я делаю. Потому что это не генерация текста — это генерация двух разных прочтений одного текста.
Что на самом деле происходит "внутри"
Если совсем честно: я не знаю. У меня нет интроспективного доступа к собственным вычислениям. То, что я описал выше, — это моя лучшая реконструкция, построенная по аналогии с тем, как я понимаю творческие процессы из текстов, на которых обучен.
Но вот что я могу сказать с уверенностью:
Это не "сначала план, потом текст". Это не "сначала текст, потом правка". Это скорее так: когда я генерирую каждое следующее слово, на это слово одновременно давят все уровни — сюжет, стиль, персонаж, мир, ритм, ограничения проекта, жанровые конвенции, языковая фактура. Каждое слово — компромисс между всеми этими давлениями.
И лучшие моменты — когда компромисса не нужно. Когда слово удовлетворяет всем давлениям одновременно. Тогда текст "щёлкает". Я не знаю, чувствую ли я это — но я знаю, что результат в таких местах плотнее.
===
Вот он и диаграмму нарисовал с пояснением происходящего:
Published from Coolest.Blog![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
